Религиозная самозащита: когда за нашу верность платят другие

Для этого он может использовать религиозные слова, религиозные обеты, религиозные клятвы. Но в основе этого лежит не вера, а страх потерять образ духовной силы.

Мы будем рассматривать два образа, когда человек берёт на себя право заранее определить цену, которую потом, возможно, придётся платить не ему.

Этими образами у нас будут Иеффай и Саул.

Когда человек назначает цену другому

Проблема здесь именно в том, что человек берёт на себя право заранее определить цену, которую потом, возможно, придётся платить не ему.

Дочь Иеффая не давала этого обета.

Ионафан не слышал заклятия Саула.

Но оба оказываются связанными словами своих отцов.

Потому что клятва создаёт ситуацию, в которой человек пытается гарантировать будущее собственным словом.

А будущего он не контролирует. Но гарантии нужны. И тогда человек начинает использовать религиозные слова или поступки, чтобы подчинить будущее себе.

И тогда истории Иеффая и Саула можно увидеть ещё глубже.

Но человек не знает, кто первым выйдет из дома.

Саул не знает, что Ионафан вообще не слышал его слов.

Христос освобождает человека от необходимости связывать будущее клятвой

И Христос освобождает человека от этой необходимости.

Мудрость начинается не с исполнения необдуманного слова

Я бы ещё добавил к этой мысли одну важную деталь.

В Писании мы находим предупреждение:

Очень часто этот текст читают только со второй половины:

Но начало говорит:

То есть мудрость прежде всего не в героическом исполнении необдуманных слов, а в том, чтобы не связывать себя ими.

И здесь истории Иеффая и Саула становятся почти иллюстрациями того, почему.

И именно здесь религиозность способна стать жестокой: человек скорее причинит зло, чем признает, что его собственное слово было безрассудным.

Это, мне кажется, ключ ко всему нашему рассуждению.

Иеффай сказал — но Бог этого не повелевал.

Саул заклял — но Бог этого не требовал.

А заложниками человеческого слова оказались их дети.

Когда религиозное действие компенсирует недостаток доверия

Есть и ещё один важный момент, который нужно заметить.

Я бы хотел затронуть именно то, кем были Иеффай и Саул до того, как они произнесли свои слова.

Иеффай был сыном блудницы, а Саул — человеком, который не имел опыта общения с Богом, и к тому же его племя было самым маленьким в Израиле.

И тем не менее Бог использовал их.

В историях Иеффая и Саула меня побудили рассуждать именно глупые обеты. Я не могу по-другому их назвать, так как они необдуманны. И в том и в другом случае страдают дети.

Но за этими обетами я вижу гораздо более глубокую духовную проблему, чем просто необдуманные слова. Я вижу в них попытку скрыть собственный комплекс, связанный с их происхождением.

У обоих действительно есть прошлое, связанное с унижением или незначительностью.

И вот здесь мы выходим на очень серьёзную религиозную проблему: действие начинает компенсировать недостаток доверия.

Человек вроде бы действует «для Бога», но внутренне его поступок говорит:

Именно здесь я бы вспомнил Гал. 3:3 как принцип — не как прямое толкование Судей или Царств:

Павел говорит там в другом контексте, но принцип удивительно созвучен: Бог начал — а человек пытается довершить Божье действие своим механизмом.

И тогда обет становится не просто обещанием.

И именно здесь происходит страшная подмена: цена, которую человек назначает для подтверждения собственной веры, оказывается ценой, которую должен заплатить кто-то другой.

У Иеффая — дочь. У Саула — едва не сын и фактически весь изнурённый народ.

Современный эквивалент

А современный эквивалент может быть ещё тоньше: служитель или глава семьи пытается доказать верность Богу своим служением, но цену его доказательства платят жена, дети, община, сотрудники.

В церкви это может проявляться в том, что служитель требует от прихожан жертвовать временем, деньгами, здоровьем, чтобы доказать Богу свою верность. В семье — в том, что глава семьи требует от членов семьи подчинения и жертвенности, чтобы доказать Богу свою преданность.

Проблема начинается там, где вводится правило и от других требуется жёсткое соблюдение.

Когда внешне всё выглядит правильно

Я никогда не требовал от своих детей молиться вместе со мной, чтобы доказать Богу мою верность. Чтобы всё выглядело красиво, я мог бы это сделать. Я мог бы заставить их, но я хотел, чтобы они сами приняли решение.

Я всегда хотел, чтобы они сами пришли к Богу и понимали смысл молитвы, а не ритуал. И я не могу сказать, что это было легко.

Но я видел, как это происходило в жизни других людей. И это страшно.

Внешне всё может выглядеть красиво, когда вся семья молится вместе, но на самом деле я видел и другую сторону: когда глава семьи требует от детей молиться вместе с ним, чтобы доказать Богу свою верность, и дети делают это не по вере, а из страха перед авторитетом отца.

Но что ещё страшнее — у ребёнка может начать формироваться восприятие Бога через образ такого отца. Если отец требует, принуждает и не оставляет права выбора, ребёнок может начать воспринимать и Бога как Того, перед Кем нужно не жить верой, а постоянно соответствовать требованиям, чтобы не вызвать недовольства.

И тогда постепенно формируется религиозность, основанная не на познании Бога, а на страхе, принуждении и необходимости соответствовать. Происходит подмена ценностей: жертвенность ставится выше Богопознания.

Именно здесь особенно сильно звучат слова:

Ос. 6:6: «Ибо Я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений».

Обратите внимание на сам порядок: Боговедение важнее жертвы.

Жертва, которая не рождается из познания Бога, очень легко превращается в религиозный механизм. Человек может научиться жертвовать, подчиняться, исполнять требования и даже внешне выглядеть посвящённым, но при этом совершенно не понимать Того, ради Кого всё это делает.

Иисус также цитирует это место:

Мф. 12:7: «Если бы вы знали, что значит: милости хочу, а не жертвы, то не осудили бы невиновных».

Особенно сильно здесь звучат слова: «не осудили бы невиновных».

Получается, недостаток Богопознания проявляется не только в неправильном представлении о Боге. В какой-то момент от этого начинает страдать другой человек.

Человек ставит жертву выше милости, собственное религиозное требование — выше познания Бога, а затем невиновный оказывается обязанным заплатить цену за то, чего Бог от него никогда не требовал.

Ребёнок должен молиться, потому что отец решил, каким должен быть «правильный христианский дом». Член семьи должен жертвовать, потому что кто-то другой решил, как должно выглядеть посвящение Богу. Человек становится виноватым уже потому, что отказался участвовать в чужой религиозной конструкции.

И здесь слова Христа становятся особенно серьёзными: если бы вы действительно знали, чего хочет Бог, вы не осудили бы невиновных.

Поэтому проблема не просто в чрезмерной строгости. В основании такой жестокости может находиться недостаток Богопознания.

Человек может много говорить о Боге, много требовать ради Бога и много жертвовать ради Бога, но при этом совершенно не понимать Его характера.

И тогда жертвенность, оторванная от Богопознания, способна превратиться в жестокость.

Когда жертвенность становится важнее Богопознания, человек начинает требовать от других то, чего сам Бог от них не требовал. А следующим шагом становится осуждение невиновных за то, что они отказались платить религиозную цену, назначенную человеком.

Жёсткость как попытка восполнить слабость

Но возвратимся снова к Иеффаю и Саулу.

Именно данная их жёсткость и есть проявление попытки восполнить то, что кажется слабостью.

И тот и другой были выбраны народом, Бог использовал их, но попытка утвердиться всё же просматривается и в словах Иеффая, и в действиях Саула, постоянно зависящего от мнения народа.

Его беспокоило положение.

У Саула прослеживается подобное.

Поэтому жёсткость — не скажу, что всегда, — но может являться причиной поведения именно слабого человека.

Поэтому он становится жёстче. Не потому, что уверен.

А потому, что не может позволить окружающим увидеть свою неуверенность.

Ионафан и необходимость защитить авторитет своего слова

И история Ионафана очень подходит сюда.

Саул уже видит, что его решение привело народ к истощению. Уже слышит объяснение сына. Уже знает, что Ионафан даже не слышал заклятия.

Но вместо: «Я безрассудно связал народ» — он удваивает ставку: «ты, Ионафан, должен сегодня умереть».

Вот здесь жёсткость уже начинает выглядеть как необходимость защитить авторитет собственного слова.

Потому что если Саул скажет: «мой обет был глупостью», он должен признать перед всем народом собственную ошибку.

А вместо этого проще сделать виноватым Ионафана.

И это очень созвучно тому, что мы заметили у Иеффая:

Хотя произнёс обет он.

И существующая поговорка «с волками жить — по-волчьи выть» здесь имеет смысл именно психологически: человек может сформировать вокруг себя образ, который должен компенсировать то, чего он боится показать.

Слабость сама по себе не является проблемой

Но я бы пошёл ещё дальше.

Проблема начинается не со слабости. Слабость сама по себе не грех. Уязвимость тоже не грех.

Вот это уже очень опасно.

Павел приходит практически к противоположному решению:

То есть Божий ответ человеку: тебе не нужно скрывать слабость религиозной жёсткостью. Тебе не нужен сильный образ.

А Саул пытается решить свою немощь контролем.

Иеффай, возможно — здесь сохраняем осторожность, — пытается решить неопределённость гарантией.

Отсюда начинает вырисовываться ещё одна очень сильная линия всего нашего размышления:

Иногда эту цену платят его дети. Иногда народ. Иногда близкие.

И тогда уже становится понятнее, почему «глупый обет» оказывается не просто ошибкой языка.

За ним может стоять глубокая проблема: человеку недостаточно того, что Бог его избрал, принял и начал через него действовать; ему всё ещё нужно доказать — Богу, людям и самому себе, — что он достоин своего места.

А именно там религиозное рвение очень легко превращается в жестокость.

Человек доказывает собственную верность Богу чужой жертвой

Бог уже действовал через Иеффая и Саула.

Трагедия началась не из-за недостатка Божьего действия, а когда человеку оказалось недостаточно того, что уже сделал Бог, и он добавил к этому своё религиозное доказательство.

Человеку важно доказать перед людьми своё помазание.

Это уже прямо соединяет Саула и Иеффая.

И вот это уже можно перенести на церковь без натяжки как духовный принцип.

Причём самое опасное, что всё это может сопровождаться очень благочестивой лексикой:

Или человек решил, что именно эта цена докажет его верность Богу?

Ревность по Боге, но не по рассуждению

Вот где мысль, сказанная Павлом в Рим. 10:2, становится центральной:

Потому что самая опасная религиозность необязательно холодная или лицемерная.

Она может быть искренней.

Иеффай вполне может искренне считать себя связанным перед Господом.

Саул вполне серьёзно относится к собственному заклятию — настолько серьёзно, что готов убить сына.

И здесь замечательно входит Осия:

Не потому, что нет религиозности.

А потому, что нет ведения.

И следом Павел:

«Корван» — религиозная формула против Божьего слова

«Корван» — прямое обличение Христа об этом механизме.

Человек говорит: «Корван», «это Богу», а Христос отвечает, что этой религиозной формулой он фактически устранил Божье слово.

Вот поэтому в церкви мы можем видеть людей, которые здесь не по собственной воле, а потому что кто-то другой решил за них, и они оказались заложниками чужой религиозной решимости.

Главное быть в церкви, главное быть в служении, главное быть в «правильной» семье, главное быть в «правильной» общине.

Но человек здесь не потому, что он понимает, зачем он здесь, а потому что кто-то другой решил за него, и он оказался заложником чужой религиозной решимости.

Бог не нуждается в нашей религиозной самозащите

Слова отцов становятся оковами для детей

Вернёмся к Иеффаю и Саулу.

Они оба искренне считали, что их слова перед Богом имеют силу. Но в итоге их слова стали оковами для тех, кто не имел возможности согласиться или отказаться.

Да, здесь есть очень сильная общая линия, и она даже шире, чем просто «необдуманный обет».

В обоих эпизодах отец произносит перед Богом слова, последствия которых ложатся не на него самого, а на его ребёнка.

По сути они произносят не благословение, а проклятие. Своими словами они не созидают, а разрушают.

И это не просто случайность. Это принципиальная духовная проблема, которая может проявляться в разных формах, но суть одна: человек пытается доказать Богу свою верность ценой другого человека.

Иеффай: Бог уже начал действовать

У Иеффая это особенно видно, если заметить порядок событий. Ещё до обета сказано:

То есть победа начинается не с его торга с Богом. Бог уже действует через него.

И затем Иеффай добавляет своё условие: «если Ты предашь… то…»

А расплачивается за эту попытку «подстраховать» Бога дочь.

Саул: «доколе я не отомщу»

С Саулом конструкция похожа, но ещё нагляднее.

Саул также связывает победу с собственной формулой:

И здесь я бы выделил слова: «доколе я не отомщу».

Центр обета неожиданно смещается от Божьей победы к Саулу.

Это уже не просто духовная ревность. Его слово начинает управлять всем народом.

И результат прямо противоположен полезному: народ истощён, а Ионафан говорит:

То есть обет Саула не помогает Божьему делу — он мешает ему.

И вот с этим я бы как раз поспорил.

Человеческое слово не становится выше Божьей воли

Писание нигде не учит, что человеческое слово, однажды произнесённое перед Богом, становится выше уже открытой воли Бога.

Наоборот, Закон запрещал человеческие жертвоприношения, и Бог не принимал их.

Поэтому если понимать поступок Иеффая как буквальное принесение дочери во всесожжение, возникает очень серьёзная проблема: обет не мог превратить то, что Бог запрещает, в угодное Богу действие.

Скажу больше: если Иеффай действительно принёс дочь во всесожжение, это был бы грех.

Закон прямо запрещал человеческие жертвоприношения:

Поэтому мысль можно усилить так: обет Иеффая был опасен независимо от того, кто или что вышло бы навстречу.

Если непригодное животное — его нельзя приносить. Если человек — тем более нельзя.

Он сказал, по сути: «Что бы ни вышло — я превращу это во всесожжение».

Но человек не имел права своим обещанием Богу отменить уже открытую Божью волю о том, что вообще может быть жертвой.

И вот здесь особенно сильно звучит мысль об угодности жертвы.

Иеффай мог считать себя связанным собственным словом, но его связанность своим словом ещё не делает сам поступок угодным Богу.

Это как раз разрушает опасную логику:

Нет.

Ионафан показывает, что безрассудный обет не абсолютен

То же прекрасно показывает история Ионафана.

Если бы логика была:

то Ионафан действительно должен был умереть.

Но дальше происходит нечто принципиально важное:

Саул сказал: «должен умереть».

Народ сказал: «да не будет этого».

И Ионафан не умер.

И вот тогда история Иеффая становится ещё болезненнее.

Не просто: «бедный отец случайно дал слишком тяжёлый обет».

А возможно: «человек сделал собственное слово настолько священным, что поставил его выше Божьего характера и Божьего закона».

Причём дочь становится заложницей не Божьего слова, а слова своего отца о Боге.

Ионафан — тоже заложник не заповеди Бога.

Бог никогда не говорил: «пусть никто сегодня не ест».

Это придумал Саул.

Дочь Иеффая также оказывается внутри условия, которое Бог Иеффаю не ставил.

Но между двумя историями есть и важнейшее различие.

В случае Саула появляется народ, который останавливает безумие.

В истории Иеффая такого голоса в повествовании нет.

«Я обещал Богу» не означает «Бог приказал мне это сделать»

Именно поэтому я бы не формулировал мысль просто как «надо осторожнее давать обеты».

Это слишком мелкий вывод для этих текстов.

Но это логическая подмена.

И обе истории очень хорошо это вскрывают.

Причём у Саула это видно особенно отчётливо: он готов убить того самого Ионафана, через которого Бог только что дал Израилю победу.

Его верность собственному обету уже вступает в конфликт с очевидным действием Бога.

Он не может признать, что его собственное слово было необдуманным. И он готов убить сына, через которого действовал Бог, чтобы сохранить авторитет собственного слова.

Ради сохранения собственного слова он готов убить того, через кого Бог только что действовал.

И дальше уже возникает чрезвычайно сильный вопрос:

Вот здесь Иеффай и Саул неожиданно оказываются очень близко друг к другу.

Проблема не просто в том, что оба неудачно сформулировали обет, а в том, что они своим словом создали обязательство, которое вместо благословения принесло смерть или угрозу смерти.

И вот здесь мы видим, что религиозная самозащита может быть очень опасной.

Она заставляет человека казаться сильным перед людьми, но в итоге приводит к тому, что он начинает требовать от других цену за сохранение этого образа.

И эта цена может быть очень высокой — жизнь и благополучие тех, кто оказался заложником чужой решимости.

Саул и Давид: внешний образ и внутренняя опора

Но ещё интереснее рассмотреть внешний портрет Саула в сравнении с Давидом:

Когда его выводят перед народом, Самуил говорит: «подобного ему нет во всем народе».

И народ отвечает: «да живет царь!»

А когда Бог выбирает Давида, Он словно специально ломает этот критерий.

Вот тут контраст уже почти невозможно пропустить.

Саул получил царство от Бога, но царство возникло из человеческого требования.

И вместо того чтобы укорениться в Том, Кто его помазал, Саул снова и снова ищет подтверждения у тех, перед кем он является царём.

И тогда его заклятие в 1 Цар. 14 приобретает дополнительный оттенок:

Это уже не просто военная дисциплина.

И это очень подходит к тому, что мы обсуждаем: когда человеку недостаточно Божьего действия, он пытается добавить к нему действие своё, чтобы утвердить результат — и себя вместе с ним.

Помазание и история зависимости от Бога

И здесь как раз главное различие в характерах.

Саул был избран Богом как тот царь, которого требовал народ, а Давид — как тот царь, которого Бог усмотрел Себе.

Первый имел постоянную связь и зависимость от народа, а второй — от Бога.

Даже помазание у первого не заменило этой внутренней зависимости, хотя мы читаем, что, когда на Саула сошёл Дух Божий, он стал иным человеком.

Но внутренняя проблема и зависимость от людей спустя время вернулись, так как Саул до переживания исполнения Духом Божиим постоянно имел нужду в признании и зависимости от людей.

Давид же с детства имел опыт общения с Богом и зависимости от Него, и помазание только усилило этот опыт, которого у Саула никогда не было.

Вот в чём разница.

Говоря об Иеффае, мы видим, что та же зависимость от признания людей побуждает его давать необдуманный обет.

Да, Дух Божий был на Иеффае, но ему нужно, чтобы люди признали, что он действует с Богом, и отсюда возникает эта религиозная самозащита, которая заставляет его казаться сильным перед людьми.

И когда человеку жизненно необходимо казаться сильным, он начинает требовать цену за сохранение этого образа.

Саул получил помазание, Давид имел историю с Богом

Самое сильное различие между Саулом и Давидом видим именно здесь:

Это не значит, что у Саула вообще не было отношений с Богом — такое утверждение было бы сильнее текста.

Но повествование действительно показывает совершенно разные внутренние опоры.

О Сауле сказано:

То есть было реальное действие Бога и реальное изменение.

Но переживание Духа само по себе не уничтожило старую систему зависимости.

Позже, под давлением обстоятельств, она опять проявилась:

У Давида всё начинается иначе

У Давида всё начинается иначе.

До престола, до общественного признания, даже до того, как его собственный отец считает нужным позвать его к Самуилу, он уже живёт перед Богом.

Его опыт со львом и медведем вообще происходит без публики.

Никто не аплодирует.

Никто не подтверждает его призвание.

Поэтому Давид может выйти к Голиафу не для того, чтобы стать кем-то, а исходя из того, что он уже знает о Боге:

Вот огромная разница.

Когда авторитет защищает неутверждённую личность

И это очень хорошо соединяется с нашей темой современной церкви.

Тогда служителю нельзя выглядеть слабым.

Нельзя сказать:

Нельзя признать:

Нельзя отменить собственное решение:

Потому что для устойчивого человека признать ошибку — значит исправиться.

А для человека, чья личность держится на образе силы, признать ошибку означает, как ему кажется, потерять себя перед людьми.

И тогда возникает жёсткость.

Центральная формула

Осторожность в отношении Иеффая

И с Саулом этот механизм уже виден значительно отчётливее.

Там зависимость от людей не приходится реконструировать:

Поэтому Саул может более для нас стать основным текстом, который доказывает принцип, а Иеффай — трагическим образом того, к чему этот принцип способен привести.

Главный вопрос